В.З.Санников
Русский язык в зеркале языковой игры
М., 1999. — 544 с.; ISBN 5-7859-0077-7
В
заголовок вынесена словарная статья из главы шестой этой донельзя странноватой
книги. Написана, вернее, составлена она человеком немолодым и респектабельным
с любой точки зрения, издана при поддержке РФФИ. Огромное, ветвистое оглавление,
где есть и «суффиксация», и «префиксация», и «боги — люди — животные — мертвые — растения — предметы», и «псевдовопросы», и «экзаменационные вопросы» и пр.,
и пр., с тем что в данном случае таких «пр.» и в самом деле немерено.
Во «введении» есть как бы намёк на некоторую научность, когда после отказа от пользования
выражением «речевая игра» сказано: «Предпочтительнее, однако,
использовать традиционный термин — «языковая игра», поскольку она основана на
знании системы единиц языка, нормы их использования и способов творческой интерпретации
языковых единиц» (с. 15). Далее с садистической серьёзностью много говорено
о шутке, — это все Аристотель, чтоб ему: как начал классифицировать комическое
двадцать пять веков назад, так это безнадёжное занятие и продолжается по сей день. «Там, где дискредитация конкретного описываемого лица или объекта
не является основной задачей шутки, на первый план выступают другие функции языковой
шутки и языковой игры» (с. 26). Наконец, звучит нечто, что хотелось бы видеть
раскрученным далее всерьёз: «...Языковая шутка — это шутка и
над языком (а иногда — исключительно над языком)» (с. 31 — выделено
автором).
Увы нам! Такого развёртывания читатель не дождется.
Дело в том, что если автор и ставил иную задачу, кроме
отстройки языковой кунсткамеры, такая задача и не очевидна,
и не могла быть решена в заданных автором же ограничениях.
Прелестная вольница русского языка, позволяющего пишущему
на нем все: мешать залоги, играть с инверсиями, лепить
подлежащие и сказуемые куда захочется, играть на интонациях
вплоть до полного перевертывания смысла при тех же словах,
менять ролями одушевленное и неодушевленное. Все это можно
наново увидеть и осознать единственно в том случае, если
соотнести родную языковую анархию с правилами речевой игры
в иных языках и в иных литературах. Будь так, автор не попадал
бы в неловкое положение, когда пересказывает одну из бесчисленных
историй о Пушкине, заявившем после вопроса, умна ли дама,
с которой он так долго беседовал: «Не знаю, я говорил с
ней по-французски».
Скучно
заметив: «Язык позволяет делать неинформативные высказывания
и вести неинформативные диалоги. Впрочем, разные языки для этих целей, видимо,
не одинаково удобны», — почтенный автор не увидел ресурса, заложенного в пушкинском,
абсолютно неироничном замечании, идеально выразившем ту самую глубинную несхожесть
русского и галльского наречий.
Наверное, автор знаком с иными языками, однако
в тексте такое знакомство тщательно скрыто, коль скоро иноязычные бонмоты даны
исключительно в русских переводах, каковые переводы в советской переводческой
школе, за редкими исключениями вроде Заходера, делались всегда с глубочайшим пренебрежением
к стилю оригинала. Это проступает с некоторой даже трогательной беззащитностью
в тех нечастых случаях, когда в книге приведен и оригинальный фрагмент (из Честертона,
к примеру), и пересказ его на русском, где от честертоновской словесной вязи остались
одни обглоданные косточки.
Постичь, почему одни и те же цитаты явлены по
много раз в параграфах разных глав, где они — без разъясняющего комментария —
призваны означать всякий раз представительство в ином отряде или семействе, —
решительно невозможно. Ну да Бог с ним. Рассекая волос на шестнадцать долей по
длине, автор умудряется не заметить ведущий комический элемент в цитируемой фразе
и отмечать на полном серьёзе: «Отвращение к голоду питают
все, и потому мотивирующая часть высказывания неинформативна» (с. 390 — выделено
мной).
И тем не менее оторваться от пролистывания этой упитанной книги трудно.
Во-первых, потому, что обширная коллекция цитат обладает
собственным очарованием и там, где лингвистические игрушки
имеют вневременной характер (одна «Древняя история» Тэффи
чего стоит: «Дарий набрал новое войско
и послал его на Марафон, не сообразив, что на Марафоне водится
Мильтиад» ), и там, где они обрели особое звучание в
сегодняшних российских реалиях:
»...Это были
люди веселого и неуживчивого характера, с таким широким размахом и неиссякаемым
интересом к чужому имуществу» (А.Бухов — о российских воеводах);
"Так
ведь всё-таки дают полтинник, это превосходно! Вот когда за наш рубль будут давать
в морду, тогда курс будет плохой» (Салтыков-Щедрин).
Во-вторых, ещё и потому, что в неискоренимом отсутствии у автора чувства юмора кроется совершенно
особенный комический эффект, многократно усиливающий шарм цитируемого. Ну, скажем,
это (относительно анекдота советских времен): «Сталкиваются
две «точки зрения» — курицы и человека (потребителя). Естественная смерть курицы
для человека (в отличие от самой курицы) отнюдь не может быть компенсацией за
ее нетоварный вид» (с. 132).
Ну и наконец, аплодирую автору за новую интерпретацию аббревиатуры
НЛО (неопознанные лингвистические объекты), равно как за
вычленение параграфа «Пушкин-вопрос» (А посуду Пушкин будет
мыть? и т.п.), что в ожидании, когда журнал Пушкин воспрянет
ото сна, берем на вооружение.
Так что прочтите, господа. Прочтите — не пожалеете. |
