Наша общественная воля напоминает пружину,
вытащенную из велосипедного насоса

Специалист по проблемам городской среды Вячеслав Глазычев идет от частного к общему, рассматривая через призму построения городского пространства законы функционирования пространства государственного.

— Как один из виднейших специалистов по городскому планированию, Вы не раз публично заявляли, что российские города давно уже строятся не в интересах "жителей", а подчиняясь некоей "форме", оболочке, которая состоит из генеральных планов, графиков прокладки труб и так далее. Считаете ли Вы, что этим среде мегаполисов наносится непоправимый ущерб?

Глазычев В.Л.: Непоправимый – это сильно сказано. Города – штука живая, ошибки в них делались всегда, и ошибки эти поправлялись. Другой вопрос, что масштаб ошибок мог бы быть несколько меньшим. Главным препятствием для перехода к городскому планированию оказывается даже не дефицит профессионализма, а нежелание прозрачности. Потому что проектный режим работы с пространством вытаскивает всё на поверхность. Слишком многим это невыгодно. Удобнее пилить деньги на штучных ситуациях. Это цинично, но это так. Поэтому ущерб городской среде, конечно же, наносится. Простенький пример: в 1999 году, когда обсуждалась проблема строительства третьего транспортного кольца в Москве, ряд экспертов (и я в том числе) выл в голос, что дело, безусловно, нужное, но только сначала постройте гостевые стоянки в достаточном количестве. Это не было сделано. Соответственно, движение в ближайшее время может быть практически парализовано. Вот классический пример отсутствия связного мышления, понимания того, что машина не только едет, но и стоит. Казалось бы, овладеть связным мышлением несложно. Но на самом деле оно предполагает постоянное удерживание в сознании целого. Это и есть профессиональная работа с пространством, которая намного сложнее, чем кажется.

— Не потому ли, что подход к реальности принятый большинством экономических и политических субъектов в наше время отличается пренебрежением к целому, к системному мышлению?

Глазычев В.Л.: Безусловно. Более того, для управления страной в целом необходима логика реального пространственного видения. Вся деятельность происходит в местах и между местами, а не в математическом пространстве экономических выкладок. И здесь пространственное видение может стать "натуральным интегратором". "Натуральный" в буквальном смысле, потому что эта та почва, на которой становится возможной осмысленная деятельность. И "натуральный" в смысле естественно-деятельностный, потому что, если деньги интегрируют на абстрактном высшем горизонте, то схема пространственного развития интегрирует на высшем конкретном горизонте.

— Возможно, именно отсутствие идеологического "общего знаменателя" объясняет падение эстетических требований общества, в том числе и к архитектуре?

Глазычев В.Л.: Подозреваю, что здесь дело обстоит сложнее. Эстетические запросы к архитектуре, как к физическому оформителю пространства сложились в эпоху другой цивилизации. Цивилизации иерархированной, поэтому она задавала стиль. Цивилизации единой воли (в значительной степени), поэтому она этот стиль могла навязывать. И цивилизации, в которой элита исполняла обязанности общества. Вся эстетика была сформирована тогда в разных вариантах, от древнеримской до ВДНХ.

Когда этот тип конструкта исчезает, вместе с ним прекращает существование единый центр воли и вкуса, признаваемый всеми как естественный и самоочевидный, на который надо ориентироваться. Наступает эпоха вкусового плюрализма. Она, естественно, всегда на первых порах приводит к деградации, поскольку первоначально пытается удерживать уже исчезнувший тип эстетики.

Есть второй эстетический ход, который тоже зарождался очень давно и зарождался в зоне homo ludens, будучи связан с массовой досуговой активностью. Парки "сладкого ничегонеделанья" нам известны с эллинистической эпохи. Были города, где они достигали громадных размеров, например, Антиохия. Эти парки всегда порождали свою эстетику, значительно более игровую, менее серьёзную, кульминацией которой сегодня является Лас-Вегас. Этот тип эстетики имел и имеет своего массового воспринимателя и любителя.

Удержать первый тип эстетики от напора второго сейчас невозможно по современным экономическим законам. Архитектура исчезает как самодостаточная в некотором смысле ветка, всё чаще слипает с дизайном, с шоу-дизайном в значительной степени — уже появились сооружения для проецирования на них картинок.

Это нельзя назвать деградацией, это другое, где собственно архитектура переходит исключительно в функциональный и утилитарный план: как организовать движение, как тянуть верх, как двигаться по диагоналям, – эскалаторами или как-нибудь иначе. Это тоже важная часть архитектуры, и она прекрасно может в этом существовать. А поскольку в хаосе предложений на больших рынках огромное число брендов, уже устойчивых или только желающих стать устойчивыми, бренды навязывают архитектуре логику коммерческого дизайна-брендинга.

И вот даже такой мастер как Норман Фостер (с которым я имел удовольствие быть знаком), построивший великолепные объекты в стиле "холодный хай-тек", строгий, жёсткий, чёткий, демонстрирующий возможность управления технологией ради достижения формальных целей, ставит какой-то странный Сити-холл в Лондоне вроде лужковской кепки в разрезах. Или вот сейчас поставил в Сити дом, тут же названный "огурцом", где на первом плане сама изощрённость с помощью компьютера рассчитанных сборных фрактальных элементов (все разные), выдерживающих сложную кривую форму. Раз он уже делает это, значит, напор по-настоящему велик. Заказчик этого хочет, соответственно, служебная профессия выполняет волю заказчика, просто кто-то делает это чуть лучше, а кто-то чуть хуже.

Или Фрэнк Гери с его зданием музея Гуггенхайма в Бильбао, – огромная раковина, которая, скорее демонстрирует возможности невероятно сложных взаимодействий кривых, которые только на компьютерах можно делать. И само здание является, прежде всего, брендом. Как в нём смотреть искусство, – дело тёмное.

У современной цивилизации параноидальное сознание, поскольку она, с одной стороны, признаёт себя наследницей классического стержня, и в то же время играет по неклассическим правилам. В этом отношении, каково сознание, таков и архитектурный результат и не только у нас, где есть свои особые провинциальные нотки, но и не у нас тоже. Потому что происходящее сейчас в Сити говорит о том, что прежнего Лондона уже не будет.

— Если элиты не хотят и не могут быть центром формирования эстетических запросов, могут ли взять на себя эту роль другие социальные группы - например, интеллектуалы?

Глазычев В.Л.: Для этого интеллектуалы должны стряхнуть с себя постмодернистские лохмотья. Потому что в них всё всему тождественно, всё всему равноправно, соответственно, есть запрет на попытку сказать: "Это так". Я не сомневаюсь, что это обязательно произойдёт в силу неизбежных мощных тектонических социальных сдвигов. Не думаю, что это случится в ближайшие годы, но в обозримой перспективе это неизбежно. В какой-то степени, установление "нового феодализма" (на эту тему давно и не зря писали) не за горами. За какими горами, это пока не понятно.

— "Новый феодализм" - это господство архаизирующих представлений?

Глазычев В.Л.: Не уверен, что именно архаизирующих. Во всём мире (а не только у нас) идёт падение интереса широкой публики к гражданским проблемам, к самоуправлению, снижение активности на выборах. Это – добровольный отказ "простого человека" от активной социальной роли. Может быть, в его основе лежит понимание ничтожности собственного вектора и неумение увидеть закон больших чисел. Фактически некоторое число транснациональных центров принятия решений уже играет роль новых феодалов, дергая за струнки и приводя в движение целые страны, правительства, экономики. Конечно, всегда нечто подобное существовало, но замаскировано. Сейчас это проступает почти в открытую.

Кроме того, политика безудержной демократизации относительно высокого стандарта потребления, помноженная на стремление производителей вызывать искусственное старение вещей ради их быстрой замены, начинает упираться в дефицит ресурсов. В этом отношении в пророчествах "зелёных" (как бы они ни назывались) содержится значительная доля правды. Мы приближаемся ко времени некоторой стабилизации населения человечества в целом при стремительном падении "старых" (условно говоря, европейских, этнических и культурных групп).

Поэтому нас впереди ждёт или торжество третьего мира (своего рода "новое варварство), который всё очень быстро проест, вследствие чего довольно скоро наступят хаос, голод и всё прочее. Или у нас впереди феодальная контрреволюция, в результате которой новые центры принятия решений смогут обуздать идущие процессы и навязать свой порядок новой стратификации.

— Не существует ли угрозы, что в результате "неофеодальной" контрреволюции страны, которые не будут включены в новые центры принятия решений, (в том числе, Россию) ожидает утрата собственной идентичности?

Глазычев В.Л.: Опасность такая есть, и недооценивать её нельзя. У России в этом отношении часть "Ч", – я об этом всё время говорю и пишу. В России сейчас концентрация воли на удержание такого, казалось бы, чистого символа как государство, может либо стать целью социальной и политической деятельности, либо окончательно уступить место чему-то другому, – потребительству, осуществлению либеральных ценностей, или какой-нибудь иной активности.

Потенциально у нас есть возможность удерживать запасы пресной воды и других важнейших ресурсов. У нас единственных есть запасы почв, способные прокормить несколько сотен миллионов человек. Но и желающих распоряжаться нашими ресурсами будет немало.

Стремление ослабить и расчленить нашу страну очевидно, и оно носит объективный характер. Можно ли ему противостоять? Да. Но это требует такой концентрации волевых и корпоративных усилий, проявлять которые пока охотников немного. Хотя они кое-где встречаются. Учитывая особенности того, что условно называется "русским национальным характером" (что сидит в языке, в глагольных формах и ещё много где), только осознание реальной угрозы существованию способно осуществить сжатие, необходимое для последующего концентрированного волевого усилия. Сейчас наша общественная воля напоминает пружину, вытащенную из велосипедного насоса, – жалко повисает и болтается по инерции. Условия для образования новой корпоративности в такой ситуации возникнуть не могут. Привести к её появлению может только сжатие этой самой пружины, для которого необходимы изменения в общественном сознании.

Пока им противостоит разложенное сознание пишущей, снимающей и прочей творческой братии. В лучшем случае им производится такой бесконечный Пелевин, т.е. постоянно повторяющаяся и ни к чему не обязывающая констатация конца, распада, перехода в вегетативное состояние.

— Получается, Вы считаете, что именно творческая среда чувствует потребность выразить волю общества в сжатом виде, а политические и экономические элиты эту потребность утратили?

Глазычев В.Л.: Нет, мне кажется, дело сложнее. Внутри политического слоя есть носители подобного типа сознания или предсознания. И внутри бизнес-элит есть этот тип. Эти люди пока не имеют площадки, на которой они могли бы распознать, что он не одиноки. Корпоративность в этом отношении может проявляться как братство по духу, а не по занятиям.

— А осталось ли у нас время для того, чтобы осознать необходимость данного типа сознания и предоставить ему возможность играть первую скрипку при принятии политических, экономических, культурных решений?

Глазычев В.Л.: Это – открытый вопрос. Мы сталкиваемся с несколькими временными ритмами. Один старый, медленный, консервативный ритм постепенного обучения поколений. В рамках этого ритма подвижки идут, но "пока солнце взойдёт, роса очи выест". Наряду с ним есть короткий, пульсирующий ритм высшего проявления осознания, понимания и воли, пока представленный, скорее, индивидуальными вспышками. Они остаются латентными, потому что никто ими собственно и не интересуется.

Для общественного проявления и трансляции этих вспышек нет ни площадки, ни трибуны. Ускорить этот процесс возможно, но для этого необходим захват действительно элитарной высшей школы. Не той, которая стоит в списке ведущих вузов, что и гроша ломаного не стоит, а той, в которой действительно идёт "уловление душ". Подобные процессы являются энергоёмкими и трудными, но их возможно осуществить.

Об этом свидетельствует мой опыт проведения работы в проектном режиме, охватывающей горизонты от группы регионов до сельских округов. В этом отношении мой опыт уникален, поскольку охватывает все срезы. Последней у меня была работа с группой районов так называемой "депрессивной" Кировской области, самого якобы "депрессивного" угла. Как только возникнет понимание того, что такой вещи как "депрессивная" территория, а есть лишь депрессивные точки и есть точки роста, усилия которых следует объединять, примерно четверть деловой и управляющей элиты на всех горизонтах будет способно включиться в подобные процессы. Это и является для меня главным критерием определения того, что стоящая перед нами задача из класса решаемых. Но это решение очень трудно, поскольку требует огромных энергетических и человеческих затрат.

— Не кажется ли Вам, что формирование сознания, носитель которого ощущает ответственность за общество должно начаться с создания внятных эстетических и стилевых запросов?

Глазычев В.Л.: Не знаю, исключить не могу. Но в этом случае речь должна идти о неклассическом понимании эстетического, когда на первый план выходит персонализированный, но при этом принадлежащий единому пулу личностный стиль, проявляющейся в речи, в языке, в одежде, в манерах. Таким образом, должно произойти соединение этической и эстетической позиции в единое целое, позволяющее опознавать "своих" (но не благодаря совместному зажиганию свечек или участию в иных детских играх, а в более серьёзном ключе).

Хороший вкус почти всегда неотрывен от более сложного понимания себя в мире и мира в себе. Я не верю в то, что в наши дни социальную действенность может иметь отдельный художественный жест или продукт.

Сейчас отмечается столетие одного из самых аристократических и интеллектуальных художников ХХ века Сальвадора Дали. Очень часто обращают внимание на связанные с его творчеством и жизнью игровые и эпатажные моменты. Но он был человеком, хорошо знавшим "теорию катастроф" Рене Тома, читавшим Тейяра де Шардена, возрожденческие трактаты о кубической форме Хуана Герреро, строителя Эскуриала, человеком, реально осуществлявшим прорыв сквозь устоявшиеся конструкции. Дали использовал эпатирующие жесты в качестве PR-ходов, не для того, чтобы существовать их посредством, а для того, чтобы решать стоящие перед ним задачи. Он был своеобразным Шлимманом ХХ века, человеком мечты, воли и умения обеспечить её материально.

Но это уже принадлежит истории, это мы уже прошли. Героический жест был явлен в работах и книгах, созданных в ХХ веке. Способность опознать его, проникнуть за очевидный внешний эпатаж (за закрученные усы и кувшинки в автомобиле в случае Дали) может быть одним из критериев той этико-эстетической позиции, которая необходима сейчас.

— Способно ли усиление традиционалистских тенденций, которое мы наблюдаем, возвести стену между новейшей российской культурой и искусством ХХ века и вычеркнуть нас из культурного пространства Европы?

Глазычев В.Л.: Я в это не верю. Усилия такие предпринимаются не от большого ума, но они абсолютно безнадёжны, результата они не дают, и дать не могут. Но внутри исторического хлама даже и эту тенденцию можно использовать. Сегодня можно опереться даже на чисто казённым образом принятую новую дату, 4 ноября 1612 года, знаменующую конец Смутного времени, как проявление политической воли не сверху, а из разных слоёв общества, почти что снизу. Не надо отдавать эту традиционалистскую нишу только архаизирующему, в рясе пребывающему сословию с проповедью терпения и смирения. На терпении и смирении мы, стоящие перед нами задачи, не решим. Нам надо везде искать материал для сильной и агрессивной логики движения. Поэтому, главное, – ничего не отдавать, в первую очередь, не надо отдавать прошлое.

— Как быстро может произойти смена типа общественного сознания в России?

Глазычев В.Л.: Здесь есть несколько реперных точек. Первая из них уже наступила. Из жизни ушло поколение подростков военного времени, которые были благодарны в буквальном смысле за корку хлеба и в этом смысле были комфортной опорой любого режима.

В районе 2007-2008 года начинается впрыск огромного числа молодых людей с дипломами в пространство, которое их не ждёт. Мест для них нет. Это – рискованная точка. Но она и обещающая точка. Либо этот процесс переломит продолжающийся "совок", который по-прежнему присутствует помимо всего прочего и в бизнесе (точнее, в огромной его части), который продолжает существовать на зависимости от власть предержащих. На его места может прийти утверждающее "мы", тем самым открыв период нового футуризма.

Либо этот процесс примет форму в стиле событий 68-го года во Франции или США, после которых тоже произошло перетряхивание правящей элиты. Мне кажется, что реальное перетряхивание ложится уже на ближайшие годы. 2008-2010 гг. должны быть в этом отношении решающими.


Опубликовано в журнале журнале-каталоге "Россиядва", №1, 18.01.2005

...Функциональная необходимость проводить долгие часы на разного рода "посиделках" облегчается почти автоматическим процессом выкладывания линий на случайных листах, с помощью случайного инструмента... - см. подробнее




Скопировать